Роланд Лейтон, жених Бриттен, погиб в бою ранее.
Мы пили чай в комнате, и я как раз сказала отцу, что мне
нужно взять бумаги Эдварда и отнести их на почту, пока та не
закрылась на выходные, когда раздался громкий стук дверного
молотка, а это всегда означает телеграмму.
На секунду я подумала, что ноги меня не послушаются, но они
вели себя как обычно, поэтому я встала и пошла к двери. Я знала,
что будет в телеграмме, знала уже неделю, но упорная надежда
человеческого сердца не позволяла разуму считать интуитивную
уверенность веским основанием, поэтому я открыла дверь и
прочитала телеграмму, мучительно растягивая ожидание.
«С сожалением сообщаем, что капитан Э. Г. Бриттен, кавалер
Военного Креста, убит в бою 15 июня в Италии».
— Ответа не будет, — сказала я машинально разносчику и
подала телеграмму отцу, который вышел за мной к двери.
Войдя обратно в комнату, я, словно впервые в жизни, увидела
на столе кувшинчик с цветами дельфиниума. Их насыщенный
цвет, живой, эфирный, казался слишком ярким для земных
цветов.
Потом я подумала, что нам нужно съездить в Перли и сообщить
новость матери.
Поздно вечером дядя привез нас обратно, в пустую квартиру.
Смерть Эдварда и наш внезапный отъезд обеспечили горничной
— на тот момент проститутке-любительнице — по ее
просьбе несколько часов свободы, которые она потратила на

приключения. Она даже не закончила с кухонными полотенцами,
которые я постирала с утра, а после чая собиралась погладить.
Зайдя на кухню, я обнаружила, что они так и висят, жесткие, как
доски, на вешалке возле огня, где я их оставляла сушиться.
Уже после того как вся семья уснула и мир окутался тишиной,
я прокралась в комнату, чтобы побыть наедине с портретом
Эдварда. Осторожно закрыв дверь, я включила свет и всмотрелась
в бледное нарисованное лицо, такое благородное, такое мужественное,
такое трагически-взрослое. Он пережил многое —
больше, гораздо больше своих любимых друзей, которые погибли
еще раньше на этой бесконечной войне, оставив его одного переживать
потери. В уплату за переживания судьба дала ему возможность
написать свою любимую музыку в их память. Казалось
прощальной иронией, что его убили соотечественники Фрица
Крейслера, скрипача, которым он восторгался сильнее всех.
И внезапно, глядя в глаза портрету, вспоминая наши прекрасные
дни и вечера, когда я аккомпанировала ему на пианино, а он
играл на скрипке, — внезапно навалилась такая тоска, что я упала
на колени и заплакала. «Эдвард! О Эдвард!» — повторяла я
обессиленно, как будто мои рыдания могли призвать его назад.